Начать можно с того, что Марина Цветаева называла Александра Блока первым поэтом ее души. Просиявший в апреле 1916 года Марине Ивановне образ Блока вновь является ей. С 1 по 18 мая она пишет еще семь стихотворений своего цикла «Стихи к Блоку», жанр которых, пожалуй, трудно определить. Это и прославление, и песня и молитва… Вот, например, такие строки: «Мимо окон моих – бесстрастный — / Ты пройдешь в снеговой тиши, / Божий праведник мой прекрасный, / Свете тихий моей души…». Лирическая героиня Цветаевой даже не дерзает присоединиться к сонму любящих, которым важно, чтобы их чувства были услышаны; она хочет только восславлять любимого поэта: «Женщине – лукавить, / Царю – править, / Мне – славить имя твое». Она обращается к нему из «Соей Москвы»: «Всей бессонницей я тебя люблю, / Всей бессонницей я тебя внемлю, / О ту пору, как по всему Кремлю / Просыпаются звонари…». Она знает, что ее любовь и их встреча несбыточны: «Но моя река – да с твоей рекой, / Но моря рука – да с твоей рукой, / Не сойдутся, Радость моя, доколь, / Не догонит зоря –зори». С романтической пристрастностью рисует Марина Ивановна своего Блока, навсегда пронзенная его строкой: «Я вам поведал неземное». Ее Блок – нездешний, бесплотный, «нежный призрак», «рыцарь без укоризны», «снеговой певец», «вседержитель души». Ангел, случайно залетевший к людям. Некий дух, принявший образ человека, призванный помочь нам жить, нести людям свет, но «трагически не узнанный и погибший». Певец «Прекрасной Дамы», задохнувшийся в «Странном мире»? Нет, шире: Поэт, убитый жизнью. «Какого поэта не убили?» — скажет Цветаева много лет спустя. Так звучал в 1916 году в поэзии Цветаевой мотив смерти поэта. Для нее словно бы не имеет значения крестный путь поэта, запечатленный в блоковских книгах. Символ «добра и света», пронизывающий всю ее жизнь, — таков Блок в восприятии Марины Ивановны: «И сладкий жар, и такое на всем сиянье, / И имя твое, звучащее словно: Ангел». В реальной жизни Цветаева не была знакома с Блоком, потому что на самом деле очень просто не отважилась на это знакомство, о чем жалела и чему радовалась. Марина Ивановна любила повторять, что только «воображаемые встречи не сулят ей разочарования». При этом она дважды видела и слышала Александра Александровича. Это случилось в Москве 9 и 14 мая 1920 года на его чтениях в Политехническом музее и во Дворце Искусств. На этих чтениях Цветаева присутствовала вместе с дочерью Ариадной (Алей), которой тогда было 8 лет. Сама Ариадна Сергеевна Эфрон вспоминала: «Становилось темно, и Блок с большими расстановками читал. Наверное, от темноты. Тогда какой-то господин за нашей спиной зажег свет. Зажглись все свечи в люстре и огромные лампы по бокам комнаты, очень тусклые, окованные в толстое стекло. По просьбе Марины, мне нужно было подойти к Блоку. Я когда вошла, после чтений, в комнату, где он был, сперва сделала вид, что просто гуляю. Потом подошла к нему, осторожно и легко взяла его за рукав. Он обернулся. Я протягиваю у нему письмо. Он улыбается и шепчет «Спасибо». Глубоко кланяюсь. Он небрежно кланяется с легкой улыбкой. Ухожу». По свидетельствам, взятым из воспоминаний дочери Цветаевой, Блок был единственным поэтом, которого Марина Цветаева чтила не как собрата по «струнному ремеслу», а как божество от поэзии, и которому, как божеству, поклонялась. Всех остальных ею любимых поэтов, она ощущала соратниками своими, вернее, себя ощущала собратом и соратником их, о каждом считала себя вправе сказать: «перья на ворота знаю, как чинил: пальцы не просохли от его чернил!». Более того, каждого из них она прочитала и осязала братом еще и по плоти и крови, зная, что стихи не одним только талантом порождаются, а и всеми бедами, страстями, слабостями и радостями живой человеческой плоти, ее болевым опытом, ее волей и силой, потом и трудом, голодом и жаждой.




See also: