1. Образ Моцарта как выражение творческого кредо автора.

2. Мотивы творческой свободы в лирике Пушкина.



3. Раздумья о предназначении поэта.

В чем же проявлялась та легкость, которую отмечал А. А. Блок? В мелодичности и естественности пушкинского стиха? Или в повседневной жизни поэта? Хрестоматийный образ А. А. Пушкина, к которому мы привыкли — это образ беззаботного весельчака и повесы, «гуляки праздного», который мимоходом сочиняет свои гениальные произведения. Таким поначалу представляется и Моцарт, герой трагедии Пушкина «Моцарт и Сальери». Несомненно, что этому персонажу Пушкин придал ряд собственных черт характера. Светлая и цельная натура Моцарта чем-то сродни непосредственному ребенку, с интересом тянущемуся ко всему новому: Моцарту одинаково интересны и работа над полным глубины и гармонии музыкальным произведением, и жалкая игра слепого скрипача, которого он случайно услышал у дверей трактира. К собственному таланту Моцарт относится с долей юмора, словно не воспринимая всерьез свою гениальность:

Нет — так; безделицу. Намедни ночью

Бессонница меня томила,

И в голову пришли мне две, три мысли.

Сегодня я их набросал.

Известно, что и сам Пушкин нередко работал по ночам, как и персонаж его произведения. Но вот что интересно: а так ли уж прост и поверхностен весельчак Моцарт, принимающий за чистую монету дружбу завистника Сальери? Моцарт чужд зависти и вообще каких-либо неприязненных чувств по отношению к человеку, которого он искренне считает собратом по искусству. Кроме того, по мнению Моцарта, истинно гениальный человек не может быть злодеем. Поэтому Моцарт решительно опровергает слух о том, что Бомарше мог совершить преступление:

Он же гений,

Как ты да я.

Итак, для Моцарта (и для Пушкина) талант — это всегда свет, иначе и быть не может. Помимо этого, в короткой фразе Моцарта звучит и осознание собственной гениальности. Но как относится к ней Моцарт? Легко и просто, как к определенной данности, над которой нет смысла ломать голову. Раз это есть, значит, нужно воспринимать это как естественное явление, жить и радоваться жизни.

В то же время Моцарт не лишен и таинственных, смутных предчувствий, нередко сопутствующих таланту. Так, появление «черного человека», заказавшего Requiem, он подсознательно воспринимает как некий знак, поэтому и чудится ему повсюду «черный человек» — предвестник близкой смерти. К своему предчувствию Моцарт относится с долей скепсиса, порожденного доводами рассудка:

Мне совестно признаться в этом...

Известно, что сам Пушкин иногда бывал достаточно суеверен. Гадалка, предсказавшая ему раннюю смерть, предостерегла его от нескольких вещей. Он верил в предзнаменования и талисманы.

Нужно отметить, что в «Моцарте и Сальери» звучит еще один мотив, весьма важный для понимания того, как относился Пушкин к своему таланту:

Нас мало избранных, счастливцев праздных,

Пренебрегающих презренной пользой,

Единого прекрасного жрецов.

И здесь уместно перейти к вопросу о том, насколько поэт свободен в выборе тем для своих произведений. Например, Н. А. Некрасов считал, что поэт обязан писать о проблемах народа; а как Пушкин решил этот вопрос? Вправе ли талант ставить себя в зависимость от потребностей и вкусов толпы? Во градах ваших с улиц шумных Сметают сор, — полезный труд! —

Но, позабыв свое служенье,

Алтарь и жертвоприношенье,

Жрецы ль у вас метлу берут?

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

Итак, для Пушкина главной обязанностью таланта является служение ни сиюминутным потребностям общества, а божественному свету, из которого он черпает вдохновение. Не правда ли, эти строки перекликаются с той характеристикой «избранных», которую поэт дает устами Моцарта? А раз лишь немногие способны глубоко чувствовать «силу гармонии», значит, не нужно и гнаться за общественным признанием, слепо потакая вкусам толпы. Пушкин высоко ставит призвание поэта, понимая и безусловно принимая всю трагичность его одиночества, как естественную обратную сторону божественного дара:

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд...

В то же время Пушкин не забывает о том, что поэтический дар дается с высшей целью — облагораживать человеческие души. Поэт и пророк — их назначение во многом сходно: «глаголом жечь сердца людей». Это пламя — огонь благородных устремлений и чувств, испепеляющий все мелочное и недостойное.

Рассматривая тему легкости и трагизма творческого бремени Пушкина, уместно привести следующее: «Думаю, что с нами согласятся все, если мы скажем, что стих Пушкина заставляет сердце наше расширяться, сладостно трепетать и воспроизводить в нашей памяти и в нашем чувстве все доброе, все возвышенное, когда-либо пережитое нами.

Влияние Пушкина не есть прямое воздействие высоконравственной личности, но воздействие его литературного гения. Не по своей воле, не вследствие нравственных усилий получил он исключительную способность совершенно перевоплощаться в настроение каждого человека и открывать в нем правду жизни читателю и самому себе: все это было свойством его природы, даром Бо-жиим». (Митрополит Антоний (Храповицкий) «Слово перед панихидой о Пушкине, сказанное в Казанском университете 26 мая 1899 года»).

Это ли не ответ на вопрос: как мог Пушкин легко и весело воспринимать бремя своего таланта? Человек — обычный земной человек — может быть беззаботным шутником, весельчаком, «гулякой праздным»; таким же он остается в повседневной жизни, и будучи озарен великим даром Божиим. Мелкие шалости и проступки со временем теряют свое значение, а свет таланта принадлежит вечности:

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа...

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал...




See also: