26 января 1834 г. Пушкин записывает в дневник: «Барон д'Антес и маркиз де Пина, два шуана, будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет» (VII, 275). Так имя Дантеса впервые вписывается в жизнь Пушкина, чтобы затем сыграть свою роковую роль. Карьера Дантеса в России была быстрой и блестящей. Его жалует царь, его приглашают в самые известные петербургские дома. Он красив, светски любезен, циничен, пользуется успехом у дам. Познакомившись на одном из балов с Натальей Николаевной, он начинает откровенно за ней ухаживать. Наталья Николаевна взволнована назойливым вниманием и признаниями Дантеса и обо всем рассказывает мужу. Д. Ф. Фикельмон, знакомая Пушкина, вспоминает о Наталье Николаевне: «Его (Пушкина) доверие к ней было безгранично, тем более что она давала ему во всем отчет и пересказывала слова  Дантеса - большая,  ужасная  неосторожность».

Откровенность жены укрепляет доверие Пушкина к жене, но не к Дантесу. В свете, падком на всякие любовные интрижки и сплетни, уже ходят слухи о Дантесе и Наталье Николаевне. Эти слухи всячески муссируются, доставляя светским завсегдатаям испорченного воображения. Пушкину тяжело. Летом 1836 г. Пушкины снимают дачу на Каменном острове. Поблизости от дачи, в Новой деревне, стоит полк, в котором служит Дантес. Теперь он уже не Дантес, а барон Геккере в том же году голландский посланник в России Геккерен усыновил его. Пользуясь близостью расположения своего полка, Дантес-Геккерен становится частым гостем у Пушкина. Он не оставляет при этом своего ухаживания за Натальей Николаевной. Светская сплетня разрастается. Пушкины перестают принимать Дантеса. Тогда Дантес начинает ухаживать за старшей сестрой Натальи Николаевны - Екатериной Николаевной, которая живет в доме Пушкиных. Этой новой страсти Дантеса не очень верит свет, а Пушкин видит в ней всего лишь новую интригу опытного ловеласа. События достигают своей кульминации, когда ноября 1836 г. Пушкин получает по почте анонимный пасквиль, автор (или авторы) которого причисляют его к ордену рогоносцев. Чаша терпения Пушкина переполнена. Он шлет Дантесу, на которого намекает анонимное письмо, вызов.

«Я вызвал г-на Ж. Геккерена на дуэль, и он принял вызов, не входя ни в какие объяснения. И я же прошу теперь господ свидетелей этого дела соблаговолить считать этот вызов как бы не имевшим места, узнав из толков в обществе, что г-н Геккерен решил объявить о своем намерении жениться на мадемуазель Гончаровой после дуэли. У меня нет никаких оснований приписывать это решение соображениям, недостойным благородного человека».

Последняя фраза может быть понята только в ироническом смысле, о чем и старался Пушкин. Из нее видно, как полон Пушкин желчью, как убежден он по-прежнему, что его противник - интриган и негодяй и что свое решение он принял именно по соображениям, «недостойным благородного человека».

3 января 1837 г. состоялась ранее объявленная свадьба Дантеса с Е. Н. Гончаровой.  Письмо Пушкина к Геккерену не замедлило, как Пушкин и предполагал, дать свои результаты. На другой день после получения письма Геккереном Дантес от его имени послал Пушкину вызов на дуэль. Доведя дело до дуэли, Пушкин боролся за свою честь. В последние дни свои он вел себя так, как вел всю свою жизнь: бесстрашно, гордо, защищая свое человеческое достоинство. Он погиб не из ревности вовсе, а потому что не мог не отстаивать себя, свое имя, помня, что это имя звучит - ПУШКИН.

Дуэль Пушкина с Дантесом состоялась 27 января, около  половины пятого пополудни, близ Комендантской дачи,   за Черной  речкой.  Условия  дуэли были крайне жесткими: противники стали в десяти шагах друг от друга. Пушкин подошел к барьеру и стал целиться. Дантес выстрелил, еще не дойдя до барьера, Пушкин, тяжело раненный, упал в снег.

Княгиня была с женою, которой состояние было невыразимо; как привидение, иногда прокрадывалась она в ту горницу, где лежал ее умирающий муж; он не мог ее видеть (он лежал на диване, лицом от окон к двери); но он боялся, чтоб она к нему подходила, ибо не хотел, чтобы она могла приметить его страдания, кои с удивительным мужеством пересиливал, и всякий раз, когда она входила или только останавливалась у дверей, он чувствовал ее присутствие. „Жена здесь,- говорил он.- Отведите ее. Она, бедная, безвинно терпит! в свете ее заедят". Вообще с начала до конца своих страданий (кроме двух или трех часов первой ночи, в которые они превзошли всякую меру человеческого терпения) он был удивительно тверд. „Я был в тридцати сражениях,- говорил доктор Арендт,- я видел много