В своей статье «Нравственность есть Правда» Шукшин писал: «Нравственным или безнравственным может быть искусство, а не герои… Честное, мужественное искусство пе задается целью указывать пальцем: что нравственно, а что безнравственно, оно имеет дело с человеком «в целом» и хочет совершенствовать его, человека, тем, что говорит ему правду о нем».

В этих словах — не только теоретическое «како веруеши» Василия Шукшина, но и объяснение самой поэтики его произведений. Ибо нравственный вывод, которым «заряжено» каждое из них, связывается не с оценочной характеристикой того или иного героя, а с характером самой жизненной ситуации, в которой этот герой проявляется. Правдиво воссоздать ситуацию с точки зрения объективно действующих в ней сил — это

и значит выявить ее внутренний смысл и, стало быть, интегрировать заключенный в ней конкретный жизненный опыт.

Но правдивое воспроизведение действительности не есть ее фотографирование. И нравственность — это «не просто правда, а — Правда»,— подчеркивает Шукшин, имея в виду, что Правда (с большой буквы) — это проникновение в суть явления при обязательном учете всех сторон данного явления. Потому Правда есть категория этическая. По тому же самому Шукшин по персонифицирует своих нравственных идеалов, не отливает их в фигуры так называемых «положительных» героев; критерий нравственности заключен в самой его художнической позиции.

Это, разумеется, не значит, что у Шукшина нет героев, которых он любит всей душой, или таких, которых он всею же душой ненавидит. Но его симпатии и антипатии — это результаты осмысления реальных процессов, и он никогда не преувеличивает именно реальных возможностей своих героев. Оттого он никогда по форсирует и сюжетно не закрепляет, скажем, торжества добра над злом, всячески подчеркивая, что жизнь сложна и противоречива и добрым началам отнюдь не всегда гарантирована легкая победа. Одним словом, он анализирует явления, опираясь не только на свою нравственную оценку их, но и на учет их реального места в действительной жизни.

«…Я очень неодобрительно отношусь к сюжету вообще,— говорил Шукшин в своем последнем газетном интервью. — Я так полагаю, что сюжет несет мораль— непременно: раз история замкнута, раз она для чего-то рассказана и завершена, значит, автор преследует какую-то цель, а цель такого рода: не делайте так, а делайте этат;. Или: это хорошо, а это — плохо. Вот чего не надо бы в искусстве.

Когда я попадаю на правду — правду изображения или правду описания,— то начинаю сам для себя делать выводы. И весьма, в общем-то говоря, правильные, ибо я живой и нормальный человек. Почему же иногда не доверяют этому моему качеству — способности сделать правильные выводы? Эту работу надо мне самому оставлять».

Сам Шукшин именно так и строит свои рассказы: единственная их «мораль» — ото как раз тот самый «правильный вывод», способность на который Шукшин признает за своим читателем безусловно. Преимущества этого «правильного вывода», сделанного самим читателем, в том, что он самостоятелен, что сделан он в итоге самостоятельного анализа ситуации, предложенной читательскому вниманию, а это значит, что в своем анализе читатель опирается не только на предложенный материал, но и на свой собственный нравственно-социальный опыт.

Надо, впрочем, сказать, что этот расчет Шукшина на способность читателя «сделать правильные выводы» оправдывал себя далеко ие всегда. Потому что ведь и читатели бывают разные. Иные из них питают склонность как раз к такой литературе, где все разложено по полочкам, где один из героев абсолютно прав, а другой абсолютно не прав, где, наконец, добродетель всегда торжествует. Сколько пришлось Шукшину претерпеть всего от такого рода «читателей»! «Требуют красивого героя. Ругают за грубость героев, за их выпивки и т. п. …Просто поразительно! Чуть не анонимки с угрозой убить из-за угла кирпичом. А ведь чего требуют? Чтобы я выдумывал. У него, дьявола, живет на стенкой сосед, который работает, выпивает по выходным (иногда —шумно), бывает, ссорится с женой… В него он не верит, отрицает, а поверит, если я навру с три короба; благодарен будет, всплакнет у телевизора, умиленный, и ляжет спать со спокойной душой. Есть „культурная" тетя у меня в деревне, та все возмущается: „Одна ругань! Писатель…" Мать моя не знает, куда глаза девать от стыда. Есть тети в штанах: „грубый мужик"… В общем, требуют нравственного героя» .

Это, так сказать, вульгарно-бытовой вариант. Но, в сущности, не с теми ли же
самыми аналитическими принципами Шукшину приходилось сталтсиваться и на уровне «большой критики» в тех случаях, когда она пыталась судить об идее того или иного его произведения всего лишь по тому, что говорит и как действует тот или иной его герой? И ие на этом ли самом предрассудке основывались такие упреки Шукшину, как, например, тот, что он выступает апологетом деревенской темноты  (тут, по-видимому, имелся в виду «образовательный ценз» героев типа Пашки Холманского), что его герои «погружены в беспощадную материальность интересов» (персонажи вроде приятелей Сергея из рассказа «Сапожки» или Сони из рассказа «Свояк Сергей Сергеевич»), что его творческое кредо— «нравственное превосходство деревни над городом» и т. п.? В свое время много писали и говорили о рассказе «Змеиный яд». Намекали, утверждали, доказывали, что Шукшин выразил в нем свою глубокую неприязнь к городу и свое убеждение в «нравственном превосходстве деревни». «На этот раз,— писала, например, Алла Марченко,— он (Шукшин.— Л. Е.) совсем не нейтрален, на этот раз он явно „темнит", но чем откровеннее он „темнит", тем отчетливее видно: „Я вас всех ненавижу, гадов!" — вовсе не истерический выхлест человека, доведенного до отчаяния, — не такой уж он „естественный", чтобы не знать: от радикулита не помирают и змеиный яд — всего лить змеиный яд. И не настолько он глуп, чтобы в глубине души не знать: змеиный яд нужен не столько матери, сколько ему самому, для облегчения разбуженной письмом совести блудного сына. За этой грубой и нелепой выходкой, попахивающей уже скандалом,— тайная и серьезная неприязнь к городскому, как к силе чужой и враждебной. Но эту свою неприязнь „деревенский парень" прекрасно прячет под маской добродушия, ведь он уже и сам „ранен городом", зависим от его соблазнов, но эта зависимость, как это ни парадоксально, не нейтрализует, а, наоборот, усиливает неприязнь, доводит ее до ненависти, которая только и ждет благородного предлога, чтобы стать явной» . Делает Марченко отсюда и более общие заключения, касающиеся уже пе только особенностей данного рассказа, но и творческой позиции писателя в целом. «Но не беспокойтесь,— дальновидно заверяет критик,— скандала но будет, и не только потому, что это лишит „вот такого парня" его главного преимущества — спокойного благодушия сильного, а его создателя В. Шукшина — самого крупного „козыря". Скандал, чем бы он ни кончился, в какую бы сторону его ни занесло, потребовал бы от В. Шукшина серьезного, трезвого и глубокого . изучения тех сложных отношений, какими связана сегодняшняя деревня с сегодняшним городом. А это одна из тех проблем, перед которыми — эту истину В. Шукшин твердо усвоил — не стоит останавливаться надолго, если хочешь оставаться в роли писателя, приятного во всех отношениях» .

Обобщение, как видим, в высшей степени ответственное. Речь идет, ни много ни мало, о самой сущности творческих принципов писателя, о самом характере его идейно-художественной позиции.