Пятою мая 1911 года, после чудесного месяца одиночества на развалинах генуэзской крепости в Гурзуфе, в веском обществе пятитомного Калиостро и шеститомной Консуэлы, после целого дня певучей арбы по дебрям восточного Крыма, я впервые вступила на коктебельскую землю… М. Цветаева. Из эссе «Живое о живом». Марина Цветаева и Крым… Это тема для глубокого монографического исследования. Ученики-словесники ждут его появления. А что же мы сегодня знаем о пребывании русской поэтессы в Крыму, о ее впечатлениях от поездок по Крыму, о том, как эти впечатления отразились в творчестве и, конечно же, какие произведения были созданы Цветаевой в «мифической киммерийской» земле? Вот почему в этой главе и предлагаются материалы к возможной беседе по названной теме.

В «Воспоминаниях» Анастасии Цветаевой можно найти описание жизни семьи в Ялте, на горе Дарсан. Тревога за жизнь матери, у которой участилось кровохарканье грозные сообщения о расстрелах в Москве восставших, о казни Шмидта, об арестах в Ялте, неприятности отца, связанные со строительством Музея,- все это не позволило юной поэтессе вдоволь наглядеться на красоту Крыма, насладиться его удивительными пейзажами. Первое знакомство не было радостным. Слишком много трагических нот довелось услышать в то время не готовому к испытаниям юному сердцу.



Вторая встреча с Крымом состоялась спустя несколько лет - летом 1911 года, когда она вместе с Анастасией приехала в Коктебель по приглашению Максимилиана Волошина. Эта встреча с Крымом стала для Цветаевой счастливой страницей жизни, которую она «перечитывала» в самые сложные для нее и ее близких дни, и всякий раз находила в воспоминании о Коктебеле столь необходимую духовную поддержку.

Что же происходило летом 1911 года? Прежде всего - творческое общение с удивительным поэтом и художником М. Волошиным, восхождение с ним на Карадаг, поездки в Феодосию, посещение генуэзской крепости 9 Гурзуфе; знакомство и трогательная дружба с матерью крымского поэта - Еленой Оттобальдовной Волошиной, образованность и «царственность осанки» которой вызывали восхищение в душе каждого, кто ее знал; и, безусловно, счастливая и трагическая для судьбы поэтессы встреча с Сергеем Эфроном.

Это было время подлинного наслаждения красотой Крыма, Коктебеля, моря…

В эссе Цветаевой о Волошине «Живое о живом» (1932) можно найти немало прекрасных пейзажных зарисовок, передающих чувства, владевшие поэтессой в ту удивительную пору.

 «Макс, я. На веслах турки-контрабандисты. Лодка острая и быстрая: рыба-пхла. Коктебель за много миль. Едем час. Справа (Максино определение,- счастлива, что сохранила) реймские и шартрскис соборы скал, чтобы увидеть вершины которых, необходимо свести затылок с уровнем моря, то есть опрокинуть лодку - что бы и случилось, если бы не противовес Макса: он на носу, я на корме. Десятисаженный грот: в глубокую грудь скалы.

- А это, Марина, вход в Аид. Сюда Орфей входил за Эвридикой.- Входим и мы. Света нет, как не было и тогда, только искры морской воды, забрасываемой нашими веслами на наседающие и все-таки расступающиеся - как расступились и тогда - базальтовые стены входа. Конца гроту, то есть выхода входу, не помню; прорезали мы скалу насквозь, то есть оказался ли вход воротами, или, повернув на каком-нибудь морском озерце свою рыбу-пилу, вернулись по своим, уже сглаженным следам,- не знаю. Исчезло. Помню, только: вход в Аид… И каждый раз, будь то в собственных стихах или на «Орфее» Глюка, или просто слово Орфей - десятисажениая щель в скале, серебро морской воды на скалах, смех турок при каждом удачном весловом заносе - такой же высокий, как всплеск…Сколько водили меня по черным ходам жизни, заводили и бросали,- выбирайся как знаешь. Что я в жизни видела, кроме черною хода? и чернейших людских ходов? А вот что: вход в Аид!»

Не отголосок ли тех крымских впечатлений стихотворения «Орфей», «Амазонки» (оба - 1921), «Эвриди-ка - Орфею» (1923), «Есть счастливцы и счастливицы…» (1925)?

Можно прочитать  отрывок из одного из них:

Пел же над другом своим Давид,Хоть пополам расколот!Если б Орфей не сошел в АидСам, а послал бы голосСвой, только голос послал во тьму,Сам у порога лишнимВстав, Эвридика бы по немуКак по канату вышла…

В Крым Марина Цветаева приезжала и после 1911 года. Дом Максимилиана Волошина всегда гостеприимно встречал ее настежь распахнутыми окнами, за которыми синела морская бухта и темнел задумчивый «Волошинский профиль». Вспоминая через много лет во Франции этот крымский пейзаж, поэтесса писала: p>

«Пишу и вижу: справа, ограничивая огромный коктебельский залив, скорее разлив, чем залив,- каменный профиль, уходящий в море. Максин профиль. Так его и звали. Чужие дачники, впрочем, попробовали было приписать этот профиль Пушкину, но ничего не вышло, из-за явного наличия широченной бороды, которой профиль и уходил в море. Кроме того, у Пушкина голова была маленькая, эта же голова явно принадлежала огромному телу, скрытому под всем Черным морем. Голова спящего великана или божества. Вечного купальщика, как залезшего, так и не вылезшего, а вылезшего бы - пустившего бы волну, смывшую все побережье. Пусть лучше такой лежит. Так профиль за Максом и остался»'.

Природа Крыма, знакомство с его историей, поездка по городам, общение с местными жителями, людьми самых разных национальностей благотворно влияли на творческую фантазию поэтессы. В Крыму были написаны стихотворения «Вы, идущие мимо меня…», «Идите же! - мой голос нем…», «Идешь, на меня похожий», лирическое пророчество «Моим стихам, написанным так рано…» (все - 1913), «Над Феодосией угас…», «С. Э.» (оба - 1914) и др.

Воспоминания о Крыме хранились в памяти поэтессы на протяжении всей ее жизни.

Живописные крымские пейзажи возникали перед ней и в холодной чердачной комнате, вздрагивающей от ужасов гражданской войны, в Москве, и у порога заброшенного, с заколоченными ставнями дома в Тарусе, и в спасительном, но таком чужом Париже… И всегда эти видения сопровождались грустной мелодией, сотканной из множества услышанных на «родине амазонок» звуков. Это и голос «певучей арбы», на которой она путешествовала «по дебрям восточного Крыма», и шум дождя, сильного и отвесного, который застал ее и Волошина «неизвестно на какой высоте над уровнем моря, но под самым уровнем неба», «на пороге белой хаты, первой в ряду таких же белых», и всплеск волны, выбрасывающей к ее ногам сердоликовые камешки,  и разноголосица восточного крымского базара: украинская,  татарская, болгарская, греческая речь-Крым жил в ней. Крым напоминал о себе. Крым вдохновлял.

Кто создан из камня, кто создан из глины,- А я серебрюсь и сверкаю! Мне дело - измена, мне имя - Марина, Я - бренная пена морская.

Кто создан из глины, кто создан из плоти - Тем гроб и надгробные плиты… - В купели морской крещена - и в полете Своем - непрестанно разбита!

Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети Пробьется мое своеволье. Меня - видишь кудри беспутные эти? - Земною не сделаешь солью.

Дробясь о гранитные ваши колена, Я с каждой волной - воскресаю! Да здравствует пена - веселая пена - Высокая пена морская!




See also: